Подшивка журналов | Историк (2021) [PDF]

«Крупнейшая геополитическая катастрофа XX века» подкралась неожиданно. Несмотря на многочисленные и постоянно нарастающие экономические трудности, на беспрецедентную политическую турбулентность предшествующих нескольких лет, мало кто ещё в начале года мог предположить, что 1991-й закончится распадом страны. В сознании современников Советский Союз был некоей константой, и, казалось, несмотря ни на что, он будет всегда. Подчеркнём: не строй (строй-то как раз уже трещал по швам, и в тот момент никто об этом не сожалел), а страна – Родина, которой присягали и которую считали своей сотни миллионов её граждан.
В то, что она исчезнет, невозможно было поверить. Скорее всего, даже многие из тех, кто собрался в начале декабря 1991-го в Беловежской Пуще, тоже не очень верили в такой исход. Им казалось, что страна «перезапустится» – то ли под брендом из трёх букв (СНГ), то ли ещё как-то, но она будет и дальше существовать. Даже несмотря на их геополитические художества. Но этому не суждено было случится. Оказалось, для того чтобы «цивилизованно разбежаться», нужно не так много – охотничий домик, заснеженный лес, пишущая машинка и дюжина то ли разгневанных, то ли просто разгорячённых спиртным мужчин. Чтобы собрать воедино хотя бы фрагменты целого, всего этого явно недостаточно...
Сама же страна не обратила внимания на произошедшее. Распад именно потому и произошёл так тихо, буднично и незаметно, что к тому времени все уже устали от потока дурных новостей и были невосприимчивы к новым неприятностям. Втайне надеясь, что «всё это не всерьёз» и уж точно ненадолго. Никто – ни народные депутаты, ни сотрудники силовых структур, ни простые обыватели – даже не шелохнулся, узнав, что «Союз ССР как субъект международного права и геополитическая реальность прекращает своё существование».
С тех пор появились целые полки книг, объясняющих неизбежность краха СССР. Одна из самых безапелляционных – «Гибель империи», написанная участником Беловежских соглашений Егором Гайдаром. Его приговор по понятным причинам обжалованию не подлежит: «империя», как он называет Союз, была исторически обречена, она исчерпала себя и в экономическом, и в идеологическом плане. По мнению Гайдара, её дальнейшее существование грозило гораздо большими проблемами как для всего «прогрессивного человечества», так и для составных частей самого СССР. И поэтому главный постсоветский реформатор, в годы перестройки активно трудившийся в журнале «Коммунист», был солидарен с теми, кто считает: «с точки зрения целей самосохранения и воспроизводства русского народа распад СССР явился самой крупной удачей за последние полвека».
Стал ли распад «удачей» или же всё-таки трагедией для расколотого на части народа и разорванной на куски страны – это особый вопрос. Между тем по поводу причин распада СССР есть и другие, отличные от гайдаровского, мнения. Например, американского историка Стивена Коткина, автора книги «Предотвращённый Армагеддон» – одной из наиболее глубоких западных монографий, посвящённых этой теме. «Хотя советский социализм явно проиграл соперничество с Западом, он обладал некоей летаргической стабильностью и мог бы продолжать по инерции существовать довольно долго, – пишет Коткин. – Для этого нужно было ограничить свои великодержавные амбиции, узаконить рыночную экономику и таким образом восстановить свою экономическую мощь и сохранить при этом с помощью политических репрессий авторитет центральной власти. Вместо всего этого Советский Союз пустился в романтические искания, пытаясь осуществить мечту о "социализме с человеческим лицом"».
Составители январского номера журнала «Историк» постарались осмыслить, что и когда пошло не так в истории с распадом СССР. В какой мере крах был предрешён врождёнными дефектами самой системы, а в какой – «человеческим фактором», как любил говорить последний лидер Советского Союза? Иными словами – качеством той политической элиты, которая сначала, пустившись «в романтические искания», взялась реформировать страну, потом не смогла или не захотела удержать контроль над ситуацией, а под конец и вовсе занялась удовлетворением своих частных (в данном случае их ещё называют «шкурными») интересов. Ответы на эти вопросы чрезвычайно важны, ведь наивно думать, что «распад внезапно закончился в декабре 1991 года». Распад всего лишь приостановился. Он может продолжиться, если мы не будем извлекать уроки из прошлого. Этого допустить нельзя!

«Свобода лучше, чем несвобода» – судя по всему, правители Российской Империи (по крайней мере, начиная с Екатерины Великой) именно так относились к крепостному праву. Вопреки штампам марксистско-ленинской историографии, они вовсе не были «убеждёнными крепостниками». Каждый из них – и сама Екатерина, и её сын Павел, и её внуки Александр и Николай – думал о том, что можно сделать для изменения существовавшего порядка вещей. Но все они ограничивались лишь точечными поправками да «секретными комитетами» по разработке будущих реформ. В итоге крепостное право пало только в феврале 1861 года, ровно 160 лет назад...
Принято считать, что Россия катастрофически опоздала с этой отменой – попросту упустила время. Что если бы это произошло в царствование Екатерины, даровавшей свободы другим сословиям, но «забывшей» про крестьян, или по итогам победы над Наполеоном, или даже в результате восстания декабристов, то страна встала бы на путь капиталистического развития существенно раньше. И скорее всего, смогла бы избежать тех перекосов в развитии, которые в конечном счёте и привели её к катастрофе 1917 года.
Всякое, конечно, возможно. Однако, если вдуматься, не всё так просто. У предшественников Александра II были свои мотивы. Каждый раз, подступаясь к решению крестьянского вопроса, они вынуждены были соотносить свои далекоидущие планы с призраками новой пугачёвщины, очередного дворцового переворота, дворянского заговора, надвигающейся внешней угрозы. И это были не миражи. На Екатерину, по её собственному признанию, произвело сильное впечатление нежелание подданных, собранных ею в Уложенную комиссию, даже обсуждать тему ослабления крепостной зависимости. Не менее сильное впечатление произвёл Пугачёвский бунт, навсегда ставший «страшным сном» русских царей (вспомним хотя бы слова Александра II, произнесённые им в 1856 году, о том, что, «если крепостное право не отменить сверху, его отменят снизу»). Убийство императора Павла не могло не превратиться в вечное напоминание его сыновьям о том, что, как выразилась французская писательница Жермена де Сталь, «способ правления в России есть самодержавие, ограниченное удавкой». Да и Николаю I, пришедшему к власти в день восстания на Сенатской площади, конечно же, было не с руки выполнять одно из ключевых программных требований заговорщиков, едва не убивших его самого и чуть не погубивших, как он справедливо полагал, всю Россию. Став контрреволюционером в силу не столько природных наклонностей, сколько складывавшихся внутренних и внешних политических обстоятельств, в конце жизни Николай Павлович честно пытался найти способ отмены крепостного права, но решиться на саму отмену так и не смог.
Каждому из них сделать это было тем более трудно, что массовый общественный запрос на крестьянскую реформу в России так и не сформировался. Вернее, сформировался, но лишь среди «прогрессивной» публики – части университетских профессоров, некоторых писателей, отдельных завсегдатаев светских салонов, а также радикально настроенной «креативной» молодёжи, всегда готовой выступить «за всё хорошее против всего плохого». Причём даже у многих из этих людей запрос этот сформировался только на словах, так сказать, «вообще», и лишь малая их часть была готова начать с себя – с освобождения собственных крепостных. Впрочем, многие прогрессисты и вовсе их не имели и, если называть вещи своими именами, стремились осчастливить народ за чужой счёт. В этом смысле фраза, приписываемая императору Александру Павловичу, что реформы нужны, но их «некем взять», вполне применима не к одной только его эпохе.
Так что отдадим должное Александру II: он оказался мужественным человеком. Решившись на слом многовекового уклада русской жизни, он создал принципиально иные возможности для развития страны. Россия этими возможностями воспользовалась, став к концу XIX века одной из самых динамично развивающихся стран мира. Но ударив «одним концом по барину, другим по мужику», крестьянская реформа заложила основу для нового, ещё более сложного клубка противоречий. Можно сказать, что это было неизбежным следствием той масштабной трансформации, коей сама по себе являлась отмена крепостного права. Причём когда бы она ни произошла – в 1775-м, 1815-м, 1825-м или же в 1861 году. Поэтому ответственность за дальнейшее лежит отнюдь не на предшественниках царя-реформатора, якобы опоздавших с отменой, и не на нём самом, а на тех, кто взялся за штурвал огромного корабля уже потом – в эпоху «великих потрясений». Но это уже совсем другая история.

Семьдесят пять лет назад – 5 марта 1946 года – в Фултоне, штат Миссури, один из отцов-основателей антигитлеровской коалиции, бывший премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль в присутствии действующего президента США Гарри Трумэна произнёс свою знаменитую речь. Считается, что именно с этого момента началась холодная война. Впрочем, американцы, признавшие себя победителями в этой войне, за точку отсчёта берут иную дату...
В начале 2000-х, когда Советского Союза уже не было и в помине, в Соединённых Штатах обсуждался вопрос о выпуске памятной медали, предназначенной для вручения ветеранам холодной войны. Одним из главных лоббистов награды была сенатор, а затем госсекретарь США Хиллари Клинтон. «Наша победа в холодной войне стала возможной только благодаря готовности миллионов американцев в военной форме отразить угрозу, исходившую из-за железного занавеса. Наша победа в холодной войне стала огромным достижением, и те мужчины и женщины, которые проходили службу в то время, заслуживают награды», – говорила она. И хотя на официальном уровне решение о чеканке медали так и не было принято, неофициальную памятную награду всё-таки выпустили.
На оборотной стороне указаны две даты: 2 сентября 1945 – 26 декабря 1991. Вторая дата – отставка Михаила Горбачёва с поста президента СССР, знаменовавшая собой финальную точку в процессе самоликвидации главного противника США в холодной войне. Первая дата – день капитуляции Японии во Второй Мировой. Именно с этого момента, а вовсе не с Фултонской речи Черчилля отсчитывают американцы историю холодной войны. Само по себе это весьма показательно и даёт исчерпывающий ответ на вопрос, кто был подлинным инициатором глобального противостояния. До знаменитого выступления знаменитого отставника оставалось ещё полгода: в Москве пока не знали о том, что вектор внешней политики коллективного Запада изменился на диаметрально противоположный.
В Вашингтоне же и Лондоне в этом уже не сомневались. Черчилль ещё победной весной 1945-го предлагал британским военным подумать над операцией «Немыслимое», предусматривавшей изгнание Красной Армии из Европы силами англо-французской коалиции при поддержке сдавшихся союзникам нацистских дивизий. После смерти президента Франклина Рузвельта сторонники сдерживания СССР вовсю активизировали свои усилия и в США. Выдающийся британский историк Эрик Хобсбаум писал об «апокалиптической атмосфере холодной войны, шедшей из Америки».
Что же касается послевоенного Советского Союза, то он меньше всего был заинтересован в конфронтации. «По разным оценкам, СССР не представлял прямой угрозы ни для кого за пределами досягаемости оккупационных сил Красной Армии. Из войны он вышел разрушенным, истощённым и обессиленным, с разваленной экономикой... СССР отчаянно нуждался в любой экономической помощи, которую мог получить, и поэтому не был заинтересован в противостоянии единственной державе, США, способной предоставить эту помощь. <...> Основная позиция СССР после войны была не наступательной, а оборонительной», – отмечал Хобсбаум. В новых условиях Советскому Союзу оставалось лишь учитывать изменившуюся геополитическую реальность.
В итоге перманентная конфронтация двух сверхдержав, удерживаемых от глобального военного конфликта лишь возможностью взаимного уничтожения, заняла почти полвека. Окончание холодной войны связывают с именем Михаила Горбачёва. Формальная же точка была поставлена спустя два месяца после отставки президента СССР, в феврале 1992-го. Тогда во время своего первого официального визита в США лидер новой России Борис Ельцин подписал с президентом Джорджем Бушем-старшим Кэмп-Дэвидскую декларацию, в которой заявлялось, что Москва и Вашингтон больше «не рассматривают друг друга в качестве потенциальных противников». Текст декларации был более чем благостным: «До сих пор конфликт между нами способствовал разделению мира в течение жизни целого поколения, а сейчас... мы можем способствовать объединению планеты посредством нашей дружбы – нового союза партнёров, выступающих против общих опасностей, которые нам грозят».
Сегодня, через 75 лет после начала холодной войны и почти 30 лет спустя после подписания декларации о её завершении, приходится констатировать, что, вопреки радужным ожиданиям, всё, как говорится, «только начинается». Попытки сдерживания России, приняв несколько иные формы и способы, возобновились с новой яростной силой. Дожмут ли нас, как дожали СССР, или всё-таки не дожмут? В истории ничего не предрешено. И ответ на этот вопрос во многом зависит от нас самих. Пожалуй, в этом и состоит главный для России вызов XXI века.

В календаре главных событий отечественной истории 12 апреля 1961 года всегда будет занимать особое место. В этот день советский гражданин Юрий Алексеевич Гагарин первым из землян совершил полёт в космос. Согласимся с теми, кто считает, что это была высшая точка развития советского проекта. Но не только.
Всего за 16 лет до этого – в мае 1945-го – наша страна победила в самой страшной войне. Победа над нацизмом не только дала свободу народам СССР, но и принесла мир и освобождение странам Европы, всей планете. Это была Великая Победа – триумф советского солдата. Но уже тогда в полуразрушенной стране были люди, которые думали о новых победах, мечтали подкрепить земные свершения прорывами в небе. В итоге совсем скоро (по историческим меркам это вообще не срок) – в октябре 1957-го – Советский Союз, выведя на околоземную орбиту первый в мире искусственный спутник Земли, оказался лидером в лишь нарождающейся, самой передовой на тот момент области человеческого знания – космонавтике. В апреле 1961-го лидерство было подтверждено. Отправив в космос корабль с человеком на борту, именно наша страна открыла новую эру в истории человечества.
Тем не менее даже столь крупный технологический успех не произвёл на современников такого впечатления, если бы сам этот человек – Юрий Гагарин – не обладал удивительными личными качествами. Его невероятное человеческое обаяние оказалось неотъемлемой частью этой великой истории.
Однако история первого полёта – это ещё история про мечту и про возможности её осуществления. Про то, что обыкновенный мальчик из самой простой семьи, чудом переживший войну и связанные с ней лишения, при определённых обстоятельствах может стать главным героем и без того героического века, может навсегда прославить себя и свою страну. Про то, что важно не только решать сиюминутные задачи, коих море даже в самые спокойные периоды истории (что уж говорить про «сей мир в его минуты роковые»!), но и думать о, казалось бы, невозможном. О безумно сложном, почти невыполнимом и на первый взгляд вовсе не обязательном для нужд сегодняшнего дня. Наконец, это история про то, что страна, претендующая на лидерство, лишь в том случае сможет добиться успеха, если будет развивать потенциал собственных граждан, всерьёз вкладываться в их образование и общий уровень культуры, создавать возможности для их личностного роста на благо Родины.
Последние лет тридцать, а то и больше (то есть половину от того срока, что прошёл с гагаринского полёта) принято вздыхать и охать, сетуя, что те времена остались в прошлом, что золотой век – не только нашей космонавтики, но и страны в целом – уже позади. И потому больше никогда и ничего великого ждать не стоит, а вкладываться в это – тем более (мол, всё равно ничего не получится, а деньги разворуют). Если так думать, то точно ничего не получится. Потому что людям непременно нужна мечта. Не абстрактное детище пиар-специалистов, а мечта, которая действительно может воплотиться, если очень стараться, – как у Гагарина и миллионов тех, кто жил мечтой о покорении космоса шесть десятилетий назад. Впрочем, сегодня речь необязательно должна идти именно о космосе...
Не хочу, чтобы это выглядело как банальная «реклама нового препарата». Но всё-таки вспомним: год назад, пожалуй, у всех нас была одна вполне приземлённая, вовсе не «космическая» мечта – поскорее избавиться от наваждения с непривычным ещё тогда названием COVID-19. Теперь шансы на то, что это всё-таки произойдёт, достаточно высоки. И причина тому – вакцины, о создании которых год назад лишь помышляли. Многие в это не верили, но были и те, кто не сомневался, что это возможно и что наша страна наряду с технологическими лидерами мира способна создать не менее, а может быть, и более эффективные противоядия от коронавируса. Прошёл год. Вакцины, немалая часть которых разработана в России, спасают почти сотни тысяч, миллионы людей, позволяют им вернуться к более безопасной, а значит, насыщенной новыми смыслами жизни. Вы не задумывались, почему первая из наших вакцин названа «Спутник»? Конечно же, тут абсолютно прозрачная параллель. Просто нужно верить в себя. Поехали!

Князь Александр Ярославич, 800-летие со дня рождения которого отмечается в мае этого года, – фигура поистине монументальная. Он соединяет самые разные и часто непохожие друг на друга эпохи – средневековую Русь, Московское Царство, Российскую Империю, Советский Союз, наше время. Фигур такого масштаба в истории любой страны раз-два и обчелся.
Его церковное прославление началось вскоре после кончины, последовавшей в ноябре 1263 года; примерно тогда же – в конце XIII века – была составлена самая ранняя житийная повесть о нём.
Почему Александр был причислен к лику святых? Вопрос этот далеко не праздный. Ведь он не утверждал христианскую веру в языческой стране, как равноапостольные княгиня Ольга и князь Владимир, не принял смиренно смерть, подобно Христу, как князья-страстотерпцы Борис и Глеб, не был мучеником во имя веры, как его старший современник Михаил Черниговский и целый ряд других русских князей, погибших в Орде, Наоборот, житийная повесть, равно как и летописи, свидетельствует: в Орде Александра принимали с почётом. «И увидел его царь Батый, и поразился, и сказал вельможам своим: "Истину мне сказали, что нет князя, подобного ему". Почтив же его достойно, он отпустил Александра».
Судя по всему, окончательный ответ на этот вопрос мы никогда не найдём: слишком мало свидетельств и об эпохе, и о личности князя дошло до нас. Однако, возможно, объяснение кроется в том, что уже ближайшие потомки воспринимали Александра в качестве отца-основателя «особого типа православных святых князей, заслуживших своё положение прежде всего светскими деяниями» – своего рода «общественным служением», как бы мы сейчас сказали, В случае с Александром Ярославичем одним из главных проявлений такого служения была защита Руси от многих свалившихся на неё напастей. Это и вторжения внешних врагов (шведов и немцев), приходивших «разорить землю». И попытки окатоличивания («От вас учения не приемлем», – якобы ответил папским послам Александр). И бремя «татарской неволи». В Житии говорится: «Было в те времена насилие великое от иноверных, гнали они христиан, заставляя их воевать на своей стороне. Князь же великий Александр пошёл к царю [то есть к Батыю. – В. Р.], чтобы отмолить людей своих от этой беды». К тому же Александр, по словам агиографа, «побеждал, но был непобедим». Для того трагического времени это считалось не просто исключительным явлением (в эпоху Батыева нашествия среди русских князей не было победителей), а воспринималось как признак явного благоволения к Александру свыше. «Воистину – не без Божьего повеления было княжение его», – отмечал автор житийного текста, именовавший князя «солнцем земли Суздальской».
Был ли князь безгрешным человеком и идеальным правителем на самом деле? Ответ на этот вопрос очевиден. Безгрешных людей не бывает, а идеальными правители могут быть лишь в сознании тех, кто готов верить в подобные идеалы. В жизни всё обстоит гораздо сложнее: в эпоху зависимости от Орды практически каждому правителю русских земель с позиций сегодняшнего дня можно было бы предъявить претензии в недальновидности, трусости и соглашательстве. Судить «с высоты прожитых лет», а уж тем более не себя, а другого вообще легче всего на свете. Однако то обстоятельство, что Александр Ярославич остался в русской исторической памяти с очевидным знаком плюс, говорит о многом. Ведь даже в богоборческие советские времена, когда мощи святого князя были выставлены на всеобщее обозрение в Музее истории религии и атеизма, деяния Александра превозносились на самом высоком государственном уровне. Среди же простых людей почитание его, по сути, и не прекращалось. Это означает, что на весах истории (а таковыми, без всякого сомнения, является память потомков) чаша добрых дел, совершённых Александром Ярославичем, всё-таки с запасом перевесила противоположную чашу. Не случайно, кстати, что попытки качнуть эти чаши в обратном направлении, поставив под сомнение не только святость, но и сами земные дела князя, предпринимались именно в смутные времена – что в первый послереволюционный период ХХ века, что во второй, пришедшийся на «лихие» девяностые...
Жизнь отмерила ему всего 42 года: в Средневековье немногие доживали до старости. Может быть, сейчас в это трудно поверить, но при жизни Невским его никто не называл. Привычное для нас прозвище князя впервые встречается в одном из поздних списков Новгородской первой летописи младшего извода: «Александръ великии, храбрый, невьскыи». При этом определение «невский» стоит последним. В середине XV века, когда создавался список этой летописи, Александра Ярославича, видимо, чаще именовали «великим» и «храбрым». Прозвище же Невский, судя по всему, только начинало входить в оборот.

Восемьдесят лет назад – 22 июня 1941 года – началась Великая Отечественная война. Без всякого преувеличения, это один из самых страшных дней в нашей истории. Война, обрушившаяся на СССР, обернулась тяжелейшими испытаниями для всех без исключения его жителей, гибелью многих миллионов родных и близких – убитых на фронте, истреблённых врагом на оккупированной территории и в концлагерях, погибших под бомбардировками и артобстрелами, умерших от ран, голода и болезней, спровоцированных войной. Не говоря уж о разрушенных городах, сожжённых деревнях, уничтоженных культурных и материальных ценностях, производственных мощностях, созданных накануне войны колоссальными усилиями советских людей...
Никогда ещё за всю свою историю наш народ не сталкивался со столь очевидной угрозой своему существованию. В отличие от порабощённых Гитлером стран Европы (прежде всего Западной), жители которых вполне могли вписаться в насаждаемый нацистами «новый порядок», граждане СССР должны были в любом случае сгинуть – либо под ударами вермахта, либо оказавшись в нечеловеческих условиях после молниеносных, как планировали нацисты, побед «высшей расы» над «низшими». В этом смысле шансы на выживание всех народов Советского Союза в условиях гитлеризма были вполне сопоставимы с шансами на выживание еврейского народа, справедливо назвавшего произошедшую с ним катастрофу Холокостом - «всесожжением»...
Что помогло нашим людям спасти себя и страну? Можно, пожалуй, назвать три главных обстоятельства. Во-первых, готовность к самопожертвованию и связанный с этим массовый героизм советских граждан. Война дала примеры невиданного мужества военных и гражданских лиц, стариков и детей, мужчин и женщин. Без этого мы вряд ли победили бы. Примеры того, как нация решила не жертвовать многим перед лицом агрессора, история Второй Мировой войны тоже сохранила: прогулявшись по сдавшемуся на милость победителей Парижу, Гитлер вполне мог рассчитывать на покорность и других столиц, но в случае с Москвой просчитался.
Второй залог победы – воля. В условиях быстрого наступления вермахта по всему фронту, в ситуации тотальной войны, паники и ужаса, охвативших прифронтовые районы, отступления Красной Армии, разгрома и пленения многих её частей всем – от солдата до маршала – требовались невиданное самообладание и уверенность в конечной победе. Без воли и решимости невозможно было бы перебороть отчаяние и страх.
Впрочем, дело было, конечно, не только в моральных качествах. Третий фактор – ресурсы, коими, как оказалось, СССР обладал в такой мере, что, даже утратив значительную часть территории и понеся ощутимые людские потери, смог тем не менее переиграть Германию и работавшую на неё Европу. Причём на их же поле – индустриально, технологически, по уровню производительности труда. Последнее обстоятельство нельзя недооценивать. Несмотря на досужие разговоры о том, что «страна оказалась не готова к войне» (а какая страна, если это не страна-агрессор, к ней бывает готова?), Советский Союз встретил врага с мощной индустрией и с отлаженной системой подготовки квалифицированных кадров, сумевших самоотверженно работать, обеспечивая фронт всем необходимым, готовых в любой момент заменить тех, кто ушёл на фронт. Над фразой «кадры решают всё» часто посмеиваются, памятуя о том, как жестоко и расточительно её автор подчас обращался с этими самыми кадрами. Но суть от этого не меняется; кадры – и в армии, и в тылу – действительно решают если не всё, то очень многое. И помнить об этом – значит по-настоящему быть готовым к тому, чтобы, если придётся, вновь отстоять свой суверенитет и право на жизнь.

Пятьсот пятьдесят лет назад – в июле 1471 года – новгородские полки потерпели поражение от войска великого князя московского Ивана III на реке Шелони. Новгородская республика, просуществовавшая до этого более трёх столетий в качестве фактически независимой части Русской земли, влилась в состав Московского государства. Это была крупная победа Ивана: огромная территория, достигавшая Ледовитого океана на севере, Уральских гор на востоке и балтийских берегов на западе, оказалась под полным контролем Москвы. Вопрос о возможности установления над этой территорией власти внешних сил (прежде всего главного конкурента в регионе – Великого княжества Литовского) был закрыт навсегда.
Среди самих новгородцев не было единства. По словам местного летописца, «разделились жители: иные желали за князя, а иные за короля за литовского», Пропорции неизвестны, но очевидно, что большинство сражаться с москвичами не желало. Для этих людей Новгород всегда был частью Русской земли и православного мира: «Изначала вотчина мы великих князей русских, от первого великого князя нашего Рюрика, которого по воле своей взяла земля наша из варягов князем себе вместе с двумя его братьями. А после и правнук его, князь великий Владимир, крестился и все земли наши крестил… И от святого того великого князя Владимира вплоть до господина нашего великого князя Ивана Васильевича за латинянами мы не бывали».
Так что, с точки зрения и московских людей, и самих новгородцев, Великий Новгород, говоря современным языком, возвращался «в родную гавань». Как писал московский летописец, лишь «отступники, подобно и прежним еретикам, научены были дьяволом, желая на своем поставить, на благочестье дерзнув и великому князю не желая покориться, единодушно вопили: "За короля хотим!"». Другие же новгородцы говорили иначе: «К Москве хотим, к великому князю Ивану и к отцу его духовному, митрополиту Филиппу, – в православие!»
Что же касается Москвы, то для неё начиналось время великих свершений. А для этого требовались мощные ресурсы, единство власти и территории. Иначе страна не имела шансов занять то место, на которое к этому времени уже претендовала, – суверенного центра православия, духовного и политического наследника рухнувшей за несколько десятилетий до этого Византийской империи.
Если мы вглядимся в хронологию событий, то увидим весь драматизм того бурного десятилетия. Сражение на Шелони летом 1471-го спровоцировало конфликт с Большой Ордой: хан Ахмат был склонен передать ярлык на новгородские земли польскому королю и великому князю литовскому Казимиру IV, поэтому расценил произошедшее как нарушение статус-кво в регионе. Уже на следующий год хан выступил в поход против московского князя. Летом 1472-го ордынские рати подошли к Алексину и сожгли город, но их попытка переправиться через Оку, чтобы продолжить движение на Москву, натолкнулась на мощное сопротивление. Ахмат вынужден был отступить. Судя по всему, именно с этого момента Москва перестала платить дань Орде. Такое поведение великого князя московского вызвало второй поход Ахмата, который осенью 1480-го завершился победоносным для Ивана III – и притом почти бескровным – Стоянием на реке Угре. «Здесь конец нашему рабству», – напишет об этом событии Николай Карамзин, хотя сражение под Алексином, возможно, заслуживало подобной оценки в не меньшей степени. Но это будет потом, а пока – весной 1472-го – Иван закладывает в Московском Кремле новый Успенский собор, главный храм формирующейся на глазах державы, и осенью женится на византийской принцессе Софье Палеолог…
В известном смысле именно с вхождения огромных новгородских просторов в состав Московского государства и начинается бескрайность и суверенитет самой России. Главная тема нашего летнего номера посвящена этому потрясающему феномену – Господину Великому Новгороду. Без преувеличения – уникальному явлению нашей истории и культуры.

Триста лет назад 30 августа (10 сентября по новому стилю) 1721 года, сын перешедшего в русское подданство шотландца Яков Брюс и выходец из Вестфалии Андрей Остерман подписали по поручению Петра I Ништадтский мирный договор со Швецией, поставивший точку в изнурительной Северной войне. Россия вышла победительницей из более чем двадцатилетней схватки за доминирование на востоке Европы, закрепив за собой статус великой державы. Спустя полтора месяца, 22 октября (2 ноября), Сенат и Синод преподнесли царю титул «отца Отечества, Петра Великого и императора Всероссийского». Если подходить к делу формально, именно в этот момент родилась Российская Империя...
Впрочем, о том, что Русское государство претендует на роль преемника великих империй прошлого, речь в Москве шла ещё с конца XV века. Отсюда и двуглавый орёл, и брак Ивана III с византийской принцессой, и получившая широкое распространение идея псковского старца Филофея о том, что Москва – это «Третий Рим, а четвёртому не бывать». Отсюда же и знаменитое утверждение Ивана Грозного, что Рюриковичи произошли от римского императора («мы от Августа кесаря родством ведёмся»). В этом контексте венчание Ивана Васильевича на царство в 1547 году было более чем органично, ведь в русской трактовке понятия «царь» и «цесарь»/«кесарь» долгое время были синонимами.
Так что российская имперская традиция имеет куда более глубокие корни, ведя свой отсчёт отнюдь не с петровских времён. Точно так же история империи выходит за рамки 1917 года. Весьма показательно, что Советский Союз многие на Западе называли «красной империей». Конечно, сами лидеры СССР по понятным причинам такой подход всячески отвергали: в среде революционеров и их продолжателей, наоборот, было принято называть империю «тюрьмой народов», отказывая ей в каких-либо положительных свойствах. Но, как говорится, «большое видится на расстоянье»: мощь, амбиции, влияние и пространство, на которое это влияние распространялось, были таковы, что вполне соотносились с параметрами других мировых центров силы, а в чём-то их превосходили.
После 1991 года, когда Советский Союз (читай: историческая Россия) распался, об имперской традиции по-прежнему было модно говорить лишь в уничижительном ключе. И при этом, как и после 1917-го, неистово каяться перед сопредельными (и не только) народами за «многовековое угнетение, покорение и порабощение». Между тем наряду с покорением (а в колониальный период это была общая практика всех империй) в рамках Российской Империи и СССР имели место и иные формы взаимодействия центра и окраин, о которых абсолютно не стыдно вспоминать. Активное встраивание местных элит в общеимперскую, а затем союзную элиту, создание систем образования и здравоохранения, развитие национальных языков и культур, приобщение местных кадров к достижениям мировой науки (через русский язык), внедрение технических новшеств (часто с нуля) и даже формирование основ будущих национальных государств (особенно это касается советской части имперского периода)...
Является ли нынешняя Россия преемницей и наследницей имперского прошлого? Если исходить из того, что империя – это всегда экспансия и захваты, то, разумеется, нет. Если же иметь в виду формулу крупнейшего специалиста по истории мировых империй, британского историка с российскими корнями Доминика Ливена, согласно которой главными чертами любой империи являются обширная территория, многонациональный состав и мощь, опирающаяся на серьёзную ресурсную базу и глубокую историческую традицию, то, скорее всего, да. Потому что речь в этом определении на самом деле идёт о признаках великой державы, каковой Россия действительно стала в царствование Петра Великого и продолжает оставаться до сих пор. Входить в узкий круг великих держав не только почётно, но часто весьма хлопотно и обременительно. Но иного способа продолжить своё существование, обеспечить мир и развитие на своей территории, устоять на ногах в эпоху глобальной турбулентности, оставаясь субъектом, а не объектом мировой политики, у нашей страны нет. А значит, как сказал всё тот же Пётр I в ответной речи при поднесении ему титула императора, «надеясь на мир, не надлежит ослабевать в воинском деле, дабы с нами не так сталось, как с монархиею Греческою», то есть с империей Византийской. Она, как известно, в своё время рухнула и больше не возродилась.

Двести лет назад – 30 октября по старому, 11 ноября по новому стилю 1821 года – в Москве, во флигеле на Божедомке, родился Фёдор Михайлович Достоевский – пожалуй, самый глубокий по части изучения внутреннего мира человека и, видимо, потому самый непростой для чтения классик нашей литературы. Знакомство с Достоевским для большинства из нас начинается с, казалось бы, не обещающих ничего особенного слов: «В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С-м переулке, на улицу и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К-ну мосту». Именно с этого описания закручивается сюжет «Преступления и наказания» – одного из самых блестящих романов русской литературы, который многие десятилетия входит в школьную программу для учащихся старших классов.
В отличие от Александра Сергеевича, про которого принято думать, что ему «все возрасты покорны» (недаром же сказки и стихи Пушкина читают ещё дошкольникам), Достоевский традиционно проходит по разряду «классиков для взрослых». Даже хрестоматийное «Преступление и наказание» начинает открываться всеми своими гранями отнюдь не в старшем школьном возрасте (когда в первую очередь считывается интригующая детективная фабула романа), а в более зрелые годы. Что уж говорить об «Идиоте», в котором сам Достоевский хотел «изобразить вполне прекрасного человека», и сам же признавался, что «труднее этого, по-моему, быть ничего не может, в наше время особенно». Или о «Бесах» – самом политическом и самом, по выражению писателя, «тенденциозном» романе-памфлете, ставшем во многом провидческим и в силу именно этого обстоятельства долгое время не переиздававшемся в СССР.
А уж в последнем своём крупном произведении – «Братьях Карамазовых», законченных за несколько месяцев до смерти, – Достоевский перемешал столько судеб и сюжетов, что о какой-либо простоте рассуждать и вовсе не приходится. Исследователи давно подметили скрытые параллели между теми «последними» вопросами, которыми задаются герои романа, – о конечности мира и бессмертии души, о свободе (или несвободе) человеческого выбора и о существовании (или несуществовании) Бога – и антиномиями, которые формулировал в «Критике чистого разума» Иммануил Кант. Что может быть сложнее и одновременно притягательнее этих «проклятых» вопросов для любого мыслящего человека?
А ведь есть ещё Достоевский-публицист с его «Дневником писателя», в котором он делится наблюдениями, не устаревшими и сегодня. Скажем, о Западе, который не может «никак нас своими признать», «несмотря на то, что наши «русские европейцы» изо всех сил уверяют Европу, что у нас нет никакой идеи, да и впредь быть не может, что Россия и не способна иметь идею, а способна лишь подражать». Или о польском национализме, русофобском по своей природе. При этом в «Дневнике» яркие провидения (например, о грядущей мировой войне и о том, что чуть позже назовут «закатом Европы») соседствуют с беспощадной – почти с социалистических позиций – критикой надвинувшегося на Россию капитализма и ещё более бескомпромиссным, консервативно-монархическим по своей сути неприятием парламентаризма.
Так что куда ни посмотри, писатель оказывается нелинейным и невероятно сложным и в своих художественных высказываниях, и в своих политических суждениях. Проделав нелёгкий путь от участия в кружке петрашевцев до единомысленной дружбы с Константином Победоносцевым – главным идеологом последнего периода Российской Империи, Достоевский был обречён на многомерность своей политической философии. Впрочем, и политической её вряд ли можно назвать. В каком-то смысле даже наоборот: ведь он исходил прежде всего из того, что «общественных гражданских идеалов... как не связанных органически с идеалами нравственными, а существующих сами по себе, в виде отдельной половинки, откромсанной от целого», а уж тем более тех, «которые могут быть взяты извне и пересажены на какое угодно новое место с успехом, в виде отдельного «учреждения», – таких идеалов... нет вовсе, не существовало никогда, да и не может существовать!». Потому что «идеал гражданского устройства в обществе человеческом» есть «единственно только продукт нравственного самосовершенствования единиц... – было так спокон века и пребудет во веки веков»...
Что же касается Достоевского-художника, то источник его таланта верно определил замечательный актёр Евгений Миронов, сыгравший в своё время Фёдора Михайловича. Миронов назвал это «топкой горящей его души».