Рустам Хамдамов — личность мифическая и эфемерная, наверно он ступает по земле не оставляя следов. Хамдамов редчайший в кинематографе случай халифа без халифата. Есть великий режиссёр, но нет его фильмов. Причём загвоздка не в том, что фильмы его редки и труднодоставаемы, а в том, что их нет физически (ну или юридически). Его реноме классика держится на слухах, кривотолках, авторитетных мнениях, уважительных алаверды и прочих образчиках разговорного жанра. Слава Хамдамова основана не на кинофильмах, а на общем интеллектном фоне, можно сказать — на сарафанном радио: кто-то где-то что-то видел, сказал об этом другому и пошла волна. Причём каждый в праве как в анегдоде сказать — фигня этот ваш Шаляпин, мне Мойша вчера напел — ничего интересного.
De facto кроме "Вокальных параллелей" в обойме Хамдамова есть только одна
короткометражка, которую он снял по окончании ВГИКА — "В горах моё сердце" (1967). Как и положено по законам жанра, существует легенда, что это короткометражку показывают всем вновь прибывшим студентам чтобы они знали Как надо снимать кино. С большой буквы К. По другой легенде, ниспровергающей первую, исходники этой короткометражки были утрачены.
После окончания киноинститута, в 1974, Хамдамов принялся за съёмки фильма "Нечаянные радости" по сценарию Андрея Кончаловского и Фридриха Горенштейна. Однако времена были тяжкие — на манер американских продюсеров бал в советском кино правили кеночиновники, которые следили, чтобы продукцию штопали по выкованным кодексом строителей коммунизма лекалам. И вот в самый разгар съёмок нагрянула комиссия глядеть отснятый материал. Отсмотрев пришла в глубокий шок, Хамдамова сняли с проекта, плёнку якобы уничтожили (остались лишь куски, спрятанные оператором картины), проект передали другому режиссёру, который, будучи Никитой Михалковым, на основе сценария и каких-то хамдамовских наработок снял "Рабу любви". Хамдамова же кеноруководство отстранило от кено. В ответ на что он принялся весьма убедительно искать себя в рисовании.
Спустя годы, в 1991 о режиссёре вспомнил Сергей Соловьёв, который предложил легендарному Хамдамову ставить любой фильм на любых его условиях. Так уж получилось, что к проекту подключился легендарный хранцузский продюсер Серж Зильберман, который решил: будем брать Пальмовую ветвь. Для этого на главную роль была выписана легендарная Жанна Моро. Назвали фильм "Анна Карамазофф", изящно сведя воедино священных коров русской литературы — братьев Карамазовых и Анну Каренину. Всё было обставленно с большим пафосом и широко освещалось в СМИ. Педантичный перфекционист Хамдамов снимал как поёт Бьорк — вне музыки и ритма, как в голову придёт, ориентируясь на интуицию, а не на сметы, сроки и прочие скучные штуки. К тому же он оказался дюже упёртым человеком. Таким же был и Зильберман. Поэтому ближе к завершению фильма начались пикировки, интриги и взаимные оскорбления. Камнем преткновения стал некий кусок из "Нечаянных радостей", который Хамдамов во что бы то ни стало хотел вставить в фильм, Зильберман же во чтобы то ни стало этого куска в фильме видеть не хотел (говорят потому, что он вкладывался в цветной проект и никакой чорно-белый винтаж ему был не нужен). Итогом противостояния стал освистанный журналистами Каннского фестиваля пресс-показ, смертельно оскорбленная Жанна Моро (Хамдамов-таки вставил в фильм чорно-белый кусок, который превратил Моро из главной героини фильма в неглавную) и то, что единственная копия фильма оказалась навсегда запертой в сейфе Зильбермана, который отказался когда-либо её отдавать. Так Хамдамов вновь оказался автором фильма, который видели только создатели и журналисты на пресс-показе, прочие довольствовались красотой легенды и какими-то эпизодами.
Наконец в 1999 году Хамдамов приступил в Казахстане к съёмкам "Вокальных параллелей". Вскоре, однако, закончились деньги, и почти снятый фильм пришлось положить на полку. Весной 2005 года проект возобновили. Денис Евстигнеев и Ираклий Квирикадзе, которые пытались выбить из хранцузов "Анну Карамозофф" после неудачи по инерции переключились на "Вокальные параллели". Они поняли, что если и этот фильм не увидит света, Хамдамову останется только раствориться в мировом эфире — прекрасной и трепетной легендой, которая так и не нашла материального воплощения. После недели досъёмок в Алматы и окрестностях они заперлись с ним в монтажной, взяли в руки ножницы и принялись ваять нетленку из отснятого материала. Того оказалось катастрофически мало, так что ребята решили похулиганить и в дело пошли эпизоды с оператором в кадре, хлопушки, чужие руки, кидающие в кадр сбежавшего котёнка, Литвинова ошибающаяся с текстом и начинающая его с начала, суворовцы, переспрашивающие что-то у режиссёра — всё это придало фильму долю иронии, озорства и балагурства, плюс постмодерновости. Наконец фильм был выпущен. Как водится, казахские спонсоры поспешили обвинить его в оскорблении великого казахского народа, поэтому, зная способность Хамдамова терять уже законченные фильмы, спонсоров держали на расстоянии. Так до отчаявшегося зрителя дошёл первый фильм классика российского кинематографа (ничего, что на казахском языке)
Литвинова в фильме, параллеля Шпенглеру, Гумилёву и Тойнби, размышляет о том, что все цивилизации рано или поздно гибнут, и всё что остаётся от них — голоса, доносящиеся из радио. Фильм и есть такой голос, вещающий с того света языком прекрасных условностей о культуре ушедшей советской эпохи. Именно — о культуре и ни о чём больше. Литвинова выступает изящным Вергилием, которая ведёт зрителей по потустороннему царству и одновременно болеет сердцем за своих подопечных-певцов, рассвирепев, кидает в них яблоками, когда они совсем теряют в её глазах шансы возвратиться в мир живых.".
