Песочница. Флудилка талантов v.7

Утро было безупречным, как рекламный ролик про завтрак. Солнце лилось в окно золотым сиропом, воробьи за форточкой обсуждали последние сплетни, а Козявкина, восемнадцати лет от роду и удивительной, почти неприличной свежести, потянулась в кровати с той грацией, которая бывает только у людей, ещё не читавших новостей.

Она засмеялась просто так — от избытка утренней энергии — и прикрыла глаза от солнца ладонью.

И увидела его.

На тыльной стороне запястья сидел прыщик. Маленький. Розовый. Наглый.

— О, — сказала Козявкина.

Мир не рухнул, но покачнулся.

Она сфотографировала прыщик на телефон и попыталась вбить снимок в поиск по картинке, но в этот момент во всём районе одновременно отключили свет и интернет — то ли плановые работы, то ли Вселенная решила, что незачем девушке знать правду раньше времени.

Тогда Козявкина достала из ящика лупу четырёхкратного увеличения — подарок покойного дедушки, увлекавшегося марками и заговорами против соседей — и приступила к научному исследованию.

Прыщик под лупой выглядел величественно. Почти торжественно. Но четырёх крат было мало для истины.

Козявкина понюхала прыщик. Потрогала. Пощупала. Погладила, как котёнка. Прыщик стоически терпел.

Наконец, не выдержав одиночества исследования, она вышла во двор — показать находку миру.

Мир откликнулся с энтузиазмом.

Баба Тоня из первого подъезда закатала рукав и продемонстрировала собственный прыщ, тридцатилетней выдержки, гордо именуемый "Гераклом". Дядя Слава показал прыщ на затылке, о существовании которого не подозревал даже он сам. Толпа росла. Каждый нёс своё.

— А это, — произнёс некто в сером плаще, выступая вперёд с видом профессора, — милочка, это меланома.

Толпа ахнула и, будто по команде, начала предъявлять меланомы, бородавки, родинки сомнительного вида и одно происхождение которого явно восходило к внеземному разуму.

Козявкина побледнела, покачнулась и упала в обморок прямо в объятия коллективного невроза двора.

Ей приснился сон.

В этом сне все люди оказались прыщиками. Огромными, розовыми, важными, каждый на теле какого-то ещё большего существа, а то, в свою очередь, — прыщиком на ком-то ещё крупнее, и так до бесконечности, спиралью, уходящей в звёзды. И где-то там, в самой сердцевине мироздания, кто-то невидимый лениво почёсывался.

Козявкина закричала во сне: "Мы все просто хотим, чтобы нас выдавили с любовью!" — и проснулась.

Над ней стояла бригада скорой психиатрической помощи — два хмурых санитара и врач с усталыми глазами человека, повидавшего слишком много дворов.

— Ну-с, — сказал врач, осмотрев запястье, — голубушка, это прыщик.

— Просто прыщик, — подтвердил санитар почти нежно, будто извиняясь за весь этот балаган.

Но было поздно: слух долетел до администрации области. К подъезду подкатил чёрный автомобиль, и из него вышел сам губернатор — в костюме, при часах, с лицом человека, который лично решает проблемы граждан со времён последней предвыборной кампании.

— Показывайте, — сказал он деловито.

Козявкина протянула руку.

Губернатор надел перчатки, которые ему подал помощник, склонился с сосредоточенностью хирурга и профессиональным, отработанным на бесчисленных митингах движением большого и указательного пальцев произвёл процедуру.

Прыщик сдался без боя.

Двор разразился аплодисментами. Баба Тоня прослезилась. Дядя Слава сказал, что теперь верит в местную власть. Меланомы попрятались обратно под рукава — от греха подальше.

Козявкина посмотрела на чистое запястье, потом на небо, потом на воробьёв, которые как ни в чём не бывало продолжали свои сплетни.

И поняла: детство кончилось. Началась жизнь, в которой прыщики иногда бывают просто прыщиками, губернаторы иногда выдавливают их лично, а вселенная, что бы ей ни снилось, состоит из бесконечной вежливой невнимательности.

Она пошла домой пить чай.

Свет, кстати, к этому времени уже дали.

Она чувствовала: — сегодня первый секс!

Причин откладывать — нет!

Она улыбнулась, растопырила пальцы, и увидела второй проклюнувшийся прыщик! О..!

Рявкин остановился.

Точнее, не остановился — замер, ибо остановка предполагает намерение, тогда как замирание есть лишь временная приостановка движения, вызванная необходимостью осмыслить открывшуюся картину, которая, впрочем, сама по себе требует пояснения, прежде чем перейти к дальнейшему повествованию о том, что же в действительности увидел наш герой, застывший посреди тропинки, ведущей — как он справедливо предполагал, основываясь на многолетнем опыте хождения по данному маршруту, — к пивному ларьку, расположенному, по его расчётам, в семистах двенадцати шагах к юго-востоку, если считать от покосившегося столба с объявлением о пропавшей козе, которое (объявление, не коза) провисело здесь без малого три года и успело выцвести до состояния полной нечитаемости, что, впрочем, не мешало ему по-прежнему служить ориентиром для тех, кто, подобно Рявкину, полагался не столько на текст, сколько на самый факт присутствия столба как такового.

Ветер, дувший с северо-запада — а определить это направление не составляло труда, поскольку кленовый лист, замеченный Рявкиным ещё утром застрявшим в проволочном заборе тёти Гали, за истёкшие с той поры четыре часа переместился ровно на одиннадцать сантиметров в сторону теплотрассы, что при известной скорости испарения утренней росы и с поправкой на угол наклона самого забора (который, к слову, отклонялся от вертикали на семь градусов ещё со времён урагана позапрошлого лета) недвусмысленно указывало на смену розы ветров, — так вот, ветер этот донёс до чуткого носа Рявкина едва уловимый, но безошибочно узнаваемый аромат хмеля, смешанный с более резкой, почти агрессивной нотой квашеной капусты, доносившейся, по всей видимости, из открытой форточки квартиры номер девять, где, как было известно всему подъезду, проживала одинокая женщина по имени Валентина, чьи кулинарные пристрастия неизменно давали о себе знать задолго до того, как она сама появлялась на балконе для развешивания белья.

Рявкин присел на корточки.

Движение это, простое на первый взгляд, на деле представляло собой сложный комплекс мышечных усилий, начинавшийся со сгибания правого колена под углом приблизительно в сорок три градуса, за которым — с почти незаметной задержкой в четверть секунды, вызванной застарелой болью в пояснице, полученной ещё в две тысячи девятом году при неудачной попытке взгромоздиться на детские качели на спор с соседским Толиком, — следовало аналогичное сгибание левого колена, после чего центр тяжести тела плавно смещался вниз и назад, покуда пятая точка не оказывалась в опасной близости от лужи неопределённого происхождения, вероятнее всего образовавшейся ещё три дня назад после ночного дождя, но не до конца просохшей ввиду тени, отбрасываемой соседним тополем в это время суток.

Он внимательно осмотрел след.

След этот, оставленный в мягкой глине шириной приблизительно в тридцать восемь миллиметров, при глубине вдавленности в четыре с половиной миллиметра в передней части и всего в два — в задней, что указывало на характерную перекатывающуюся походку человека, несущего в правой руке некий предмет умеренного веса (возможно, сумку) и оттого слегка заваливающегося на левый бок, — этот след, вне всякого сомнения, принадлежал дяде Коле из соседнего дома, чей левый ботинок ещё с прошлой зимы был подшит куском транспортёрной ленты, каковая деталь оставляла на любой мягкой поверхности характерный ромбовидный рисунок, который Рявкин, натренированный годами наблюдения за односельчанами, распознавал теперь с одного взгляда, не хуже, чем городской житель распознаёт логотип знакомой торговой марки.

Из всего вышеперечисленного — направления ветра, состояния кленового листа, запаха капусты, характера следа и легчайшего позвякивания, донёсшегося откуда-то из-за поворота и с большой долей вероятности являвшегося звуком пустых бутылок, соударяющихся друг с другом в авоське, — Рявкин сделал единственно возможный вывод.

Дядя Коля тоже шёл к ларьку.

И, следовательно, был на добрых семь минут впереди.

Рявкин выругался и побежал.